На дне оврага безмолвие охватило меня. Тогда в лунном безмолвии послышалось далёкое, но явственное булькание воды. Я пошёл на звук. От главного большого оврага отходил в сторону небольшой овражек-тупичок. Он был не более ста шагов в длину и кончался крутой поперечной горкой. У входа в него росла высокая ветвистая ива. Никаких деревьев или кустов вокруг этой ивы не было видно. По овражку-тупичку, гремя, журча, переливаясь, бежал ручеёк. Он пробил себе узкое углубленное руслице, над которым разрослись травы так, что самого ручейка не было видно.
У крутой поперечной горки, то есть у задней стенки овражка, травы буйствовали невероятно. Оттуда плыл, наполняя овражек до краёв, резкий, душноватый аромат дягиля. Его белые пышные соцветия зеленовато светились. Там, окружённая могучими травами, и была колыбель Ворши.
Выливаясь из сруба, вода обретала голос и видимость, потому что начинала переливаться, течь, быть ручьём. Текущий по овражку, переливающийся ручей был зелёный, но я уже видел, представлял, как ярко сверкает и блестит он при утреннем солнце.
У крутой поперечной горки, то есть у задней стенки овражка, травы буйствовали невероятно. Оттуда плыл, наполняя овражек до краёв, резкий, душноватый аромат дягиля. Его белые пышные соцветия зеленовато светились. Там, окружённая могучими травами, и была колыбель Ворши.
Выливаясь из сруба, вода обретала голос и видимость, потому что начинала переливаться, течь, быть ручьём. Текущий по овражку, переливающийся ручей был зелёный, но я уже видел, представлял, как ярко сверкает и блестит он при утреннем солнце.