В чём драматизм рассказа «Чудик» ​

В рассказе Шукшина господствует диалог. Это и диалог в его

классическом виде — как обмен репликами между персонажами

(«Хозяин бани и огорода», «Охота жить!», «Срезал», «Космос,

нервная система и шмат сала») или как пытание героем самого

себя («Думы», «Страдания молодого Ваганова»). Это и диалог в

монологе — как’явная’или неявная полемика героя с чужим со­

знанием, представленным в голосе героя в виде зоны чужой речи

(«Штрихи к портрету», «Алеша Бесконвойный»), или как разно­

голосье в речи самого героя, обнажающее противоречивость его

собственного сознания («Раскас», «Постскриптум», «Два пись­

ма», «Миль пардон, мадам!»), порой в одном рассказе переплета­

ются несколько форм диалога («Верую!», «Письмо», «Земляки»).

Всеохватывающая диалогичность шукшинского рассказа создает

ощущение того, что речь идет о нашей общей мысли, которая

живет в тугом узле позиций всех, кто явно или неявно участвует в

философском споре. Истина где-то там, внутри общего размыш­

ления. Герою она никак не дается в руки. Больше того, чем уве­

реннее судит какой-нибудь старик Баев или Н.Н. Князев, «граж­

данин и человек», о смысле жизни, тем дальше от этого смысла

он отстоит.