В давние феодальные времена кочевал в прибалхашских степях могущественный хан Кене. Однажды во время пиршества в пышно разукрашенном шатре играл перед ним бродячий молодой домбрист (кюйши), и грозный хан был так пленен его искусством, что приказывал ему играть вновь и вновь. До заката жаркого дня стрекотали и пели струны чудесной домбры. А когда замер последний звук, встала гордая и надменная сестра хана красавица Карашаш и властно потребовала, чтобы отдали ей пленившего ее кюйши в полное рабство. Хан исполнил ее и юноша стал рабом своевольной, резкой в своих поступках, властолюбивой и капризной девушки, исполненной дерзости и коварства. Кюйши принужден был пить до дна горькую чашу унижений и рабства. Но он был пленен красотой своей госпожи, любовь затуманила его разум, да и сама Карашаш оказалась в плену вспыхнувшей в ней страсти, в которой из гордости не хотела признаться. Непреодолимая преграда стояла между юными сердцами сословная рознь бедности и богатства. Эта безмолвная, доверенная только языку струн любовь была мучительной и для него, и для нее. Но в сердце юноши рядом с охватившей его страстью жила и мечта об освобождении, о далекой своей родине. В пылком струнном монологе вдохновенной домбры он с таким неповторимым искусством выразил свою тоску, свою мечту о воле, что надменная Карашаш, победив себя, дала ему возможность бежать из плена.
В давние феодальные времена кочевал в прибалхашских степях могущественный хан Кене. Однажды во время пиршества в пышно разукрашенном шатре играл перед ним бродячий молодой домбрист (кюйши), и грозный хан был так пленен его искусством, что приказывал ему играть вновь и вновь. До заката жаркого дня стрекотали и пели струны чудесной домбры. А когда замер последний звук, встала гордая и надменная сестра хана красавица Карашаш и властно потребовала, чтобы отдали ей пленившего ее кюйши в полное рабство. Хан исполнил ее и юноша стал рабом своевольной, резкой в своих поступках, властолюбивой и капризной девушки, исполненной дерзости и коварства. Кюйши принужден был пить до дна горькую чашу унижений и рабства. Но он был пленен красотой своей госпожи, любовь затуманила его разум, да и сама Карашаш оказалась в плену вспыхнувшей в ней страсти, в которой из гордости не хотела признаться. Непреодолимая преграда стояла между юными сердцами сословная рознь бедности и богатства. Эта безмолвная, доверенная только языку струн любовь была мучительной и для него, и для нее. Но в сердце юноши рядом с охватившей его страстью жила и мечта об освобождении, о далекой своей родине. В пылком струнном монологе вдохновенной домбры он с таким неповторимым искусством выразил свою тоску, свою мечту о воле, что надменная Карашаш, победив себя, дала ему возможность бежать из плена.