Если московские главы оставляют ощущение несерьезности, ирреальности, то первые же слова романа об Иешуа весомые, чеканные, ритмичные: «В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана...». Если в «московских» главах активен посредник, рассказчик, ведущий за собой, как бы вовлекающий читателя в процесс игры, рассказчик, чья интонация может быть и иронической («Эх-хо-хо… Да, было, было!.. Помнят московские старожилы знаменитого Грибоедова!») и, лирической («Боги, боги мои!»), то никакого посредника, никакой игры в «евангельских» главах нет. Здесь все дышит подлинностью
